Алхимические записи на полях.

Нейросеть ещё не придумали, а демоны уже получались.

Когда-то странную картину требовалось объяснять. Теперь приходится сначала удостоверять, что её вообще написал человек.

Фрагмент картины Баутса: тёмное крылатое существо удерживает обнажённого человека у каменного обрыва.
Дирк Баутс. «Падение проклятых». Фрагмент из публикации канала «Амальгама». Источник: Канал «Амальгама»

На изображении — фрагмент «Падения проклятых» Дирка Баутса, художника XV века. Тёмное рогатое существо держит обнажённого человека над обрывом. Вырезанный из целого, эпизод выглядит почти анекдотом: у черта тяжёлый рабочий день, он уже порядочно задолбался.

Но в полной картине шутка заканчивается.

Полная картина Дирка Баутса «Падение проклятых»: демоны, тёмные скалы и падающие человеческие фигуры.
Дирк Баутс. «Падение проклятых», XV век. Дворец изящных искусств Лилля. Источник: Wikimedia Commons / Web Gallery of Art · Общественное достояние.

Это часть триптиха о Страшном суде; центральная створка утрачена. Сохранились путь в рай и падение в ад. Музей связывает их с рассказом о рыцаре Оуэне, совершившем путешествие в загробный мир. У чудовищ, скал и падающих тел здесь есть повествовательная работа.

Баутс делает падение почти физически ощутимым. Светлое тело уже потеряло опору, а тёмное существо ещё держится когтями за камень. Человек беспомощен даже раньше, чем его выпустили. Вся сцена построена на этом коротком промежутке между чужой хваткой и пустотой.

Можно смеяться над её причудливостью. Но назвать её случайным набором образов трудно.

Меня занимает привычка принимать непонятное за плохо сделанное. Будто отсутствие мгновенного узнавания — достаточная причина поставить изображению диагноз.

Звериные черты, невозможное соседство тел, странные пропорции требуют внимания к тому, что изображено. Мы же всё чаще первым делом проверяем происхождение картинки. Поиск смысла откладывается до выяснения, каким способом изготовлена поверхность.

И в этой перестановке что-то теряется.

Разумеется, нам не нужно возвращаться к страху перед нарисованной адской пропастью. Но можно вернуть себе несколько секунд перед приговором, посмотреть на руки, найти продолжение сцены, выяснить, откуда взялось существо, которое кажется нелепым.

Иначе получается любопытная слепота: мы научились подозревать подделку быстрее, чем узнавать подлинное.

С Гермесом такая поспешность особенно неудобна.

В гомеровском гимне новорождённый бог угоняет коров Аполлона и ведёт их задом наперёд, чтобы следы указывали в противоположную сторону. Для себя он мастерит сандалии из веток. После возвращается в колыбель и с возмущением объясняет, что младенец спит, а обвинять его в скотокрадстве просто неприлично.

Перед Зевсом он продолжает защищаться с таким искусством, что отец богов смеётся.
Здесь хитрость устроена очень точно. Следы существуют. Их никто не нарисовал. Корова действительно наступала на этот песок. Ошибка возникает в момент, когда наблюдатель превращает увиденное в уверенное объяснение.

Гермес работает в этом крошечном зазоре.

Именно поэтому сводить его к обаятельному шутнику жалко. Он умеет пользоваться нашей привычкой достраивать недостающее. Несколько отпечатков — и мы уже знаем, куда ушло стадо.

Встреча с трикстером может оказаться неприятной для человека, который привык считать собственную очевидность свойством мира.

При этом Гермес остаётся богом, которому посвящают гимн. Воровство, изобретательность, красноречие входят в один образ; благочестивый редактор не успел вычеркнуть из него всё двусмысленное.

Мне нравится, что с этим богом трудно сохранять торжественную непогрешимость. Пока поправляешь корону знатока, он уже рассматривает, хорошо ли она закреплена.